Птица с перебитыми крыльями - Левон Восканович Адян

— Освободилась от такой обузы, это надо отметить, — сказала Арина. — Прямо не верится, что больше не увижу мерзкой его рожи. В последний день, вместо того чтобы поблагодарить, что задаром перепечатала эту ахинею, он сказал: «Ты понаделала ошибок. Одну из наших машинисток на семь лет сослали в Сибирь, другую — на пять. И за что? Каждую за одну-единственную ошибку».

— Не сказал, какую конкретно? — поинтересовалась Лоранна.

— Сказал. В тексте о Сталине вместо «полководец» получилось «волководец». Так ошиблась машинистка редакции русских передач, а армянская машинистка в предложении «Герой Социалистического труда Басти Багирова вместо шестидесяти килограммов, положенных по плану, собрала триста пятьдесят килограммов» вместо «собрала» напечатала «сосрала». И получила пять лет. Представляете, за какую-то опечатку! На мой вопрос, кто донёс органам об этих опечатках, без зазрения совести ответил: «Я». Представляете? Говорит, оба случая пришлись на моё дежурство, и я не имел права не сообщить, ведь ошибки были сделаны умышленно. Хотите знать, что он ещё сказанул? Обалдеете.

— От него всего можно ждать, — кивнула Лоранна. — Так что же?

— Я, говорит, обратился в горсовет, чтобы с армянской церкви сняли колокол, мне, говорит, мешает работать.

— И с таким человеком мы здороваемся! — вспылила Лоранна. — Предлагаем присесть, уважаем его старость.

— О старости он тоже говорил, — продолжила Арина. — Нет, говорит, ничего страшнее, чем знать, что ты уже стар. Все, говорит, советуют мне — женись, да как же, говорит, мне жениться, разве сейчас есть обоюдная любовь? — от души расхохоталась она. — Одной ногой в могиле, а туда же, подавай ему взаимную любовь! Знаете, что ещё ляпнул? — опять от всей души засмеялась Арина. — Атанес Сенал, говорит, неважный поэт, однако же погляди, где похоронен — у самого входа на армянское кладбище. Ты только погляди, говорит, как повезло.

— Атанес Сенал на пятнадцать лет моложе его, добровольцем ушёл на войну и как поэт в сто раз лучше. Какая же он дрянь, если завидует покойнику. — Лоранна повернулась к Арине. — Кому повезло, так это тебе, Арина, — избавилась. Приглашаю пойти поесть мороженого. В последнем номере «Гракан Адрбеджана» напечатаны мои стихи. Редактор говорит, что в нынешнем году тираж журнала — двенадцать тысяч. Однако, говорит, не сомневаюсь, что после этого цикла стихов тираж в будущем году поднимется до пятнадцати тысяч. — Она засмеялась и добавила: — Словом, я получила гонорар и плачу́. За твоё, Арина, избавление от бед.

— Нет-нет, плачу́ я, — возразила Арина.

— Не спорьте, заплачу́ я, — заключил я. — Что такое несколько тугриков, если речь об Арине! Вставайте.

— Нет, я, — снова взялась за своё Арина.

Внезапно дверь открылась, и к нам вошёл Тельман Карабахлы-Чахальян, он же Сальвадор Дали — при жёлтом галстуке, со всклокоченными волосами, с невесть у кого взятой недокуренной сигаретой между пальцами.

Это был он, вечно торчащий в коридоре — попросить у кого-нибудь сигаретку, вечно готовый, растягивая губы, фальшиво улыбнуться, и согнуть спину в поклоне, и покачать укоризненно головой, перемывая косточки вышедшему: «Ох, знали бы вы, какой это скверный человек», и угодливо кланяться тому же «скверному человеку»: «Неджасян, азиз’м»[6], когда тот наконец удалится: «Ух, ядовитая гюрза».

— Что тут за свара? — спросил он, озирая кабинет глубоко посаженными бегающими глазками и до того раболепно улыбаясь, что нельзя было взять в толк, он и впрямь улыбается или вот-вот расплачется.

— Никакой свары, Тельман Карапетович, мы просто спорим, — сказала Лоранна и вдруг, посветлев лицом из-за пришедшей в голову мысли, добавила: — Получили статью, о ней и спорим. И ты, как бывший прокурор, обязан изложить своё мнение — стоит ли передавать её по радио?

— Я готов, — приняв услужливую позу и придав лицу задумчивое выражение, сказал Тельман.

Лоранна взяла со стола какие-то машинописные листки, подержала их секунду-другую перед глазами.

— Собственно говоря, это не статья как таковая, а глава из докторской диссертации, посвящённая дружбе народов. Автор — известная фигура, доцент.

— Ну, это неважно, читай.

— Читаю, внимательно послушай начало.

Тельман — само внимание — слушал.

— Во время войны Варданидов взятие Ереванской крепости было осуществлено ценой крови самоотверженных бойцов русской армии, армянских добровольческих отрядов и грузинской милиции, — медленно, отчётливо произнося каждое слово, прочла Лоранна и, подняв глаза, посмотрела на Тельмана: — Стоит продолжать?

— Что за вопрос? — не колеблясь ответил Тельман. — Не что-нибудь, а дружба народов, как же не стоит?!

— По-моему, — молвила Лоранна, и я поразился, до чего же спокойно она прикидывается, будто вправду зачитывает некий материал, — там, где говорится о грузинской милиции, следовало бы сказать и о доблести азербайджанской милиции.

— Правильно, — кивнул Тельман. — Молодец, голова хорошо работает, умница!

— Послушай дальше. «В то время, то есть в четыреста пятьдесят первом году, когда русские, армянские добровольцы, бойцы грузинской… здесь добавим: и азербайджанской милиции героически сражались у стен крепости, Армения ещё пребывала под игом Персии и Турции».

— Здесь неправильно, — задумчиво опустив уставленные в потолок глаза, с видом мудреца произнёс Тельман.

«Слава Богу, наконец-то до него дошло», — подумал я.

— Что именно? — нерешительно спросила Лоранна — страстный рот приоткрыт, в голубовато-зелёных глазах смешинки.

— Должно быть: под тяжким игом, — сказал Тельман.

— Молодчина, — похвалила его Лоранна. — Это я исправлю. Прочее ничего, можно дать в эфир? Вся статья написана на том же уровне.

— Безусловно, — высказал своё прокурорское авторитетное мнение Тельман. — Три народа сражаются вместе, плечом к плечу. Толковая статья, надо выписать хороший гонорар. — И, положив руку на голый череп, он добавил: — Устал я, очень устал, ночью не спал. Пишу книжку для детишек, двести шестьдесят шесть страниц написал, осталось сто двенадцать.

Лоранна с любопытством взглянула на него.

— Что за книжка? — всё-таки спросила она.

— Про войну, про бои, — мечтательно прикрыв глаза, едва пробормотал он. — Два войска ожесточённо палят друг по другу… кизиловыми косточками.

Лоранна рассмеялась, точно прожурчал ручеёк:

— Извини, Тельман, спрошу тебя кое о чём.

— Ты не смотри на меня так красивыми своими глазищами, — возвращаясь с кровавого поля брани в будничную жизнь, сказал Тельман. — Боюсь я красивых глаз. Обжёгшись на молоке, и на воду дуешь. Ну, что там у тебя?

— Скажи начистоту, Тельман, ты в университет поступил после школы или прямиком из детсада?

— Э-э, — рассердился Тельман. — Ты что, совсем глупая, без царя в голове? Во время войны какой такой детский сад? В голодные годы откуда взяться детсаду? — Сказал и направился к дверям, у порога обернулся. — Живот и голова у меня нехорошие, болят, утром рано пошёл я к дохтуру. Хороший дохтур, мы с ним старые товарищи. Разломил он какую-то таблетку напополам, дал мне, это, говорит, от головы, это —